Культурная жизнь Москвы (cultura_v_msc) wrote in moscultura,
Культурная жизнь Москвы
cultura_v_msc
moscultura

Пути европейского символизма. Часть 3

Ennue: благословение прóклятых




Уже во вступлении к «Цветам зла» Шарль Бодлер называет виновницу всех человеческих злоключений, ужаснейшее из чудовищ, спасаясь от которого человек Нового времени погружается в пучину разврата, преступления и порока. Имя этого чудовища — Ennue (франц. Скука). Бегство из удушающей атмосферы усреднененного и пошлого существования, где банальное претендует на место Абсолюта и празднует свой триумф в окружении верных слуг-филистеров, становится единственным спасением. Можно ли излечить скуку преступлением, подавить зевоту — ударом или криком?

Чтоб усыпить тоску, чтоб скуку утолить,

Чтоб в грудь отверженца луч радости пролить,

Бог создал сон; Вино ты, человек, прибавил

И сына Солнца в нем священного прославил!

(из «Вина тряпичников». Пер. Эллис)


Н.Бердяев видел различие между «тоской» и «скукой». Скука, равно как и страх, направлена на низший мир и par excellence является ответом на пошлость этого самого мира. Д.Леопарди мог бы вступить в спор с русским философом и выступить в роли адвоката скуки, которую он считал «едва ли не самым возвышенным из человеческих чувств», высшим проявлением величия, недоступного ничтожным людям. Дмитрий Мережковский сказал бы, что чудовищная скука, которую мы испытываем, проживая свою «серенькую» жизнь («смерть заживо»), способна расшириться до метафизической тоски, наполненной предчувствием тотального небытия. Тоска, по Бердяеву, сопровождаясь чувством пустоты и тленности этого мира, тем не менее, обращена к высшему миру, к трансцендентной области, от которой человека отделяет неодолимая пропасть. Иначе говоря, это тоска по трансцендентному. Часто она есть результат опыта богооставленности, оглушенности молчанием бога. Мальдорор восклицал, что его томит тоска по вечности. Неутолимая, бездонная, смертоносная. Жаждущий бога либо продолжает утонченную пытку его великим безмолвием, либо, понимая, что умирает от этой жажды, бросает проклятия в адрес творца и обращает взор к его противнику, «владыке метяжа, свободы и сознанья». Таким образом, тоска по трансцендетному способна привести человека к богосознанию или дьяволосознанию. И в «Литаниях Сатане», и в «Молитве Сатане» Бодлер достигает напряжения, которое ведомо лишь познавшему тоску по божеству, коим он был отвергнут.

О, лучший между сил, царящих в Небесах,

Обиженный судьбой, и нищий в похвалах,

Склонись, о Сатана, склонись к моим страданьям.

О, ты, кто в черный миг неправдой побежден,

В паденье не убит, из праха возрожден.

Внемли, о Сатана, внемли моим рыданьям.

Всего подземного властитель, брат и друг,

Целитель опытный людских, исконных мук.

Склонись, о Сатана, склонись к моим страданьям.

(из «Литаний Сатане». Пер. К.Бальмонта).


Одних тоска ввергала в пустоты отчаяния и заставляла искать спасения в безднах преступления и порока, для других — лишь с познанием тоски началось настоящее пробуждение. Правда, это было пробуждение в аду. Эмиль Чоран писал:

Именно тоска, вдруг охватившая меня пятилетнего в 1916 году, в день, который я никогда не забуду, — впервые и по-настоящему пробудила во мне сознание. С того дня я и веду отсчет своей сознательной жизни. Чем я был до этого? Просто живущим. Я как личность начался с той трещины и того озарения, которыми в совокупности и отмечена двойная природа тоски. Внезапно я ощутил, что моя кровь, плоть, каждый мой вдох и все вокруг поражено небытием, почувствовал себя и окружающий мир совершенно опустошенным. Не было больше земли и неба — было лишь бесконечно тянущееся время, обызвествленная ткань времени.

Без тоски я не стал бы самим собой. Только с ее помощью, только благодаря ей я сумел узнать себя. Не испытай я ее, я бы так и прожил в полном неведении, так и не понял бы, кто я такой. Тоска — это встреча с самим собой в миг, когда чувствуешь собственное ничтожество".


Эдвард Мунк однажды шел по городу в компании друзей, но, неожиданно почувствовав дыхание тоски, он увидел, что небеса над ним стали кроваво-красными.

…Я приостановился, чувствуя изнеможение, и оперся о забор — я смотрел на кровь и языки пламени над синевато-черным фьордом и городом — мои друзья пошли дальше, а я стоял, дрожа от волнения, ощущая бесконечный крик, пронзающий природу".

Его знаменитый шедевр Skrik был рожден из недр этой необъяснимой тоски. Современный польский искусствовед Войцех Балус в диссертации “Mundus melancholicus. Melancholiczny świat w zwierciadle sztuki” (“Mundus melancholicus. Меланхолия в зеркале мирового искусства”, 1996) видит в скуке (франц. Ennue) новое воплощение Acedia (др.-греч. ἀκηδία — беззаботность, беспечность; лат. acedia) и приводит в пример Бодлера, который находит эстетическое наслаждение в стагнации духа.

«Ядром человеческого существа является скука. Осела она глубже чем глупость, скаредность и способность совершать ошибки. Очень деликатно, без лишних слов она руководит нашим существованием. Это именно она приводит к тому злому состоянию, когда «об эшафоте грезя, потягивает трубкой». Ее присутствию обязаны упомянутые промахи, грехи, глупости и пр. Скука жаждет развлечения, развлечения любой ценой, чтобы заглушить всепоглощающее зияние бездны. Знаем уже это состояние. Оно близко acediae, ибо французское слово ennui обозначает не только скуку, но и отсутствие какого-либо желания действовать, пустоту, подавленность, иногда, скорбь по ком-то… Новым, в сравнении с акедией, есть то, что ennui оселяется в наиболее глухих углах человеческой души, в то время как акедия овладевает душой человека вследствии внешнего искушения дьявола. Новым оказывается и амбивалентное отношение к ennui — уточенному монстру».

Добро и зло, свобода и рабство, существование и гибель одинаково претят; уравнены в правах печаль и радость, падение и триумф. Все опостылело, все безразлично. Поль Верлен увековечивает эти настроения в поэтическом цикле «Меланхолия». Дез Эссент — главный герой романа Гюисманса «Наоборот», справедливо названного «библией декаданса», испытывает невыносимую скуку, а потому уходит от суетного мира в самим им созданный эстетский рай. Нет воли, нет надежды, нет желания менять что-либо в тленном универсуме, извлекая из переработанной материи фрагменты некогда великих эпох и цивилизаций. Все, что ему нужно, сосредоточилось в пространстве дома в Фонтене-о-Роз: романы Апулея и Петрония, книги Малларме, Верлена, Рембо, Эдгара По, полотна Гюстава Моро и Одилона Редона, изысканные ткани и ароматы, роскошная мебель, предметы причудливых форм и красок. Дез Эссент пресытился развлечениями высшего света; из тисков черной Акедии его не высвободит ни опьянение порока, ни хищность преступления. Скука — не есть тоска по трансцендетному. И этим декаденство отличается от символизма: последний берет исток в тоске по божественному, по Иделу, по красоте и гармонии, иначе говоря, исток его в жажде трансцендентного, в стремлении к ascensus (лат. восхождение), первый — рождается из пресыщения descensus (лат. нисхождение), из преизбытка яда в винном кубке жизни.

Срывая польские «Цветы зла»: Антоний Ланге



«Уж половина пройдена моей дороги:/ В днях Данте, ставшего на адовом пороге, / Я своего не довершил и доли дела», — писал польский поэт и философ-мистик Антоний Ланге. На портрете кисти Выспянского (1890) мы видим человека в пенсне, взгляд его обращен не к зрителю, не к миру внешних форм, — поэт словно прислушивается к внутренней мелодии, ведомой только ему, и смотрит вглубь. Ambula ab intra (лат. Исходи из внутреннего) — правило, которому он неукоснительно подчинялся. На другом портрете (мы находим его на титульном листе романа «Преступление», 1907) взгляд Ланге снова ускользает от нас — художник изобразил поэта в профиль. Единственное, что нам позволено — это попытаться взглянуть на мир глазами Антония Ланге, изучая его литературное наследие.

Антоний Ланге, польский поэт еврейского происхождения, появился на свет в Варшаве 28 апреля 1862 года. С детства он воспитывался в атмосфере глубокого почтения к традициям польской классической литературы. После окончания гимназии Антоний поступил в Варшавский Университет, на факультет естествознания, где оказался быстро вовлечен в политическую деятельность радикальных молодых патриотов, что вскоре привело к отчислению студента, обвиненного в конспиративных действиях. Какое-то время Ланге занимался репетиторской деятельностью и одновременно публиковал поэтические произведения под псевдонимами Дон Кихот, Катулл, Квециньский, Напиерский и др.

Продолжить учебу ему пришлось уже в Париже. В центре культурной жизни Ланге сразу же познакомился с Малларме и стал посетителем его легендарных «четвергов», открыл для себя теории учителя Фрейда Жана Мартена Шарко, философию Артура Шопенгауэра и Фридриха Ницше, занял пост главного редактора варшавского литературного журнала «Жизнь» (того самого легендарного издания, где в 1899 году будет опубликован манифест антиреалистического и антидемократического искусства «Confiteor» его друга Станислава Пшибышевского) и вел интенсивную переписку с несколькими печатными изданиями. В Париже в 1902 году он создаст величественное мистическое произведение «Deuteronomion» (или «Второзаконие», состоящее из 24 сонетов), полное библейских и каббалистических аллюзий, славянских и санскритских легенд. Стихотворение начинается с пролога, в котором поэт обращается к самому себе, а завершается эпилогом, адресованным «неведомому Богу». В Польшу он вернулся после того, как его родина вернула себе независимость, и стал членом Варшавского Общества Писателей и Журналистов. Ланге нередко посещал литературные круги краковской и варшавской богемы, иначе говоря, он вел жизнь светского льва и денди, хотя это ни в коей мере не избавляло его от томительного одиночества.

Словно в подражание Шарлю Бодлеру он пишет «Пьяные баллады»: Абсент, Кофе, Пунш, Шампанское, Гашиш…

Встречай меня, встречай, о чара мокки!

И глади древа черного дыханье,

И тайны твоих зерен темнооких,

И ароматный пар в кофейном жбане

Со всех сторон земного шара дальних

Влекут ко мне — в бурлящей пене жара –

В фарфоре белом — твоих таинств грани,

О, дочь Аравии, о, кофе чара!

(Пьяные баллады. II. Кофе. Пер. Елены Быстровой).

Душой, тщетою битвы утомленной,

В какую, спросишь, даль твой дух ведомый?

Лишь опий своей силой жизнетворной

Твоих терзаний сокрушит истому.

Вину, гарема наслаждений сонму

Подобно преклоненье пред фетишем;

Сродни все страсти опию иному,

Смерть станет сном последним и гашишем!

(Пьяные баллады. V. Гашиш. Пер. Елены Быстровой)


Ланге переводит «Цветы зла» Бодлера, «Голема» Майринка, стихи Малларме, Эдгара По, Леконта де Лиля, Рене Гиля, Верхарна. Будучи полиглотом, он мог переводить с испанского, итальянского, венгерского, шведского, сербского, немецкого, а кроме того, с восточных и мертвых языков. Он работал с санскритскими текстами (в частности, с сакральными восточными писаниями), с древнейшими шедеврами египетско-персидской и ассиро-вавилонской поэзии. В своем собственном творчестве Ланге соединил традиции европейской культуры с учением буддизма. Нужно отметить, что Восток сыграл большую роль в его творческом становлении. До конца жизни он находился под огромным влиянием Вед, брахманизма и буддийской традиции. В 1887 году он создает цикл «Веда», состоящий из семи сонетов, что рассказывают читателям о семи стадиях человеческого бытия на пути к Нирване. Ланге берется за редкие поэтические формы: пробует свои силы в сочинении акростихов и сторнелло, обращается к античной метрике и использует дактиль, сочиняет скерцо, создает песнопения и прелюдии. Вдохновляясь теориями Малларме, поэзией Леконта де Лиля, санскритским эпосом Древней Индии, польской поэзией эпохи барокко (особенное внимание Ланге уделял творчеству метафизического поэта Миколая Семпа Шажинского), он писал философские поэмы о мертвых («Размышления»), сборники космогонической поэзии («Книга пророков»), философские трактаты и поэмы-мистификации («Vox Posthuma»), символистские романы («Час»), историософские поэтические произведения (цикл «Логос», «Exotica»), фантастические новеллы («В четвертом измерении»), оккультную прозу («Миранда»), критические статьи («Исследования французской литературы»). В своем творчестве он соединил польский романтизм, поэзию французского символизма и восточную традицию.

Философские взгляды Антония Ланге опирались на философию генезиса Юлиуша Словацкого. В своем мистическом произведении «Генезис Духа» Словацкий высказывает мысль о том, что «все создано духом и для духа и ничто не существует для материальных целей»; он жестко утверждает приоритет духовного над материальным и излагает учение о последовательном переходе души человека на все более и более высшие ступени развития. Смерть Словацкий воспринимает как необходимую жертву, которую мы приносим во имя роста души. В конце своего пути Ланге сознательно декларирует свою принадлежность к идеалу «поэта, неизвестного миру» и, подобно средневековым мастерам, избирает тропу анонимности. Он грезит об Аркадии («Белой Греции» или «Каменной Венеции»), как о состоянии изначального блаженства, гармонии человека и мира. И Ланге знал, что путь к этой гармонии лежит через отделение тонкого от грубого — духа от материи. Безусловное влияние философии Словацкого. С одной стороны, Аркадия есть символ первичного блаженного (но утраченного) состояния, а с другой — символ вторичного состояния, что достигается в момент смерти, когда Психея, бабочка души, покидает холодный кадавр.

В час смерти пусть меня окружит

Рой юных снов, что некогда мне снились –

Как гесперийское видение пророчеств,

Мир, перевоплощающийся в радуги и кристаллы.

Пусть души облачаются в лазурь,

Пусть прекратится войн кровавых скрежет.

Пусть небо разгонит облака,

Открыв непорочную свою синеву.

Пусть в этой иллюзии я счастливым умру:

Что радуга сошла на земное бездорожье,

Что уже зацвели Гесперийские нивы,

Что предо мною открылось Божие Царство.

(Размышления. LVI. вольный перевод с польского Натэллы Сперанской)

W godzinie śmierci niechaj mię otoczy

Rój snów młodzieńczych, co mię kołysały —

Jak hesperyjski wid jakiś proroczy,

Świat zmieniający w tęcze i kryształy.

Niechaj się dusze obleką w lazury —

Niechaj ustaną krwawe bojów zgrzyty —

Niechaj na niebie rozpierzchną się chmury —

Niepokalane otwarłszy błękity.

Niech w tem złudzeniu umieram szczęśliwy,

Że tęcza zeszła na ziemskie bezdroże,

Że już zakwitły Hesperyjskie niwy,

Że już królestwo ziściło się boże.

(Rozmyślania. LVI)


Смерть, воспринимаемая скорее в платоновско-сократовском ключе, всегда находилась в центре философских размышлений Антония Ланге. «Φιλοσοφία εστί μελέτη θανάτου». Философия есть упражнение в умирании, подготовка к смерти. В книге «Дионис преследуемый» я пишу:

«Сократовское определение философии как “упражнения в умирании” Пьер Адо трактует следующим образом: “Упражняться в умирании это упражняться в жизни по-настоящему, то есть в том, чтобы превзойти “себя частичного и пристрастного”, возвыситься до “видения сверху”, к “универсальной перспективе”. Иными словами, философствовать — это выйти за границы субъектности, осуществить переход от индивидуального к универсальному и архетипическому. Знать отличие между “упражнением в умирании” и “вхождением в эпицентр смерти” значит быть осведомленным о пропасти, отделяющей “постепенность умирания” (“скольжение в умирание”) от ментальной трансформации в носителя предельно опасных философем (φιλοσόφημα). Учили ли древние о подлинном риске мышления, знали ли те, кому мы наследуем, о том, что Μαχία начинается с благородного дерзания мысли? «Более всего мыслят кровью, ибо в ней частицы стихий более всего перемешаны” , — сказал тот, кто настигнул смерть в испепеляющем жерле Этны».

Лечу чем дальше в мира шум,

Тем больше я сокрыт в угрюмом

Видений мире — в мире дум

Живу, презрев людские думы.

Из жил своих, как шелкопряд,

Густую пряжу извлеку я –

Вкруг люди толпами роят –

Я вдаль лечу, людей минуя.

И так я устремляюсь вдаль,

Чужой земли оставив имя –

Мне той земли отнюдь не жаль,

Жаль лишь, что здесь еще, с чужими.

(Лечу чем дальше… Пер. Елены Быстровой)


Незадолго до того, как упражнение в смерти Ланге было окончено, поэт расторг все связи с внешним миром, чья назойливая суета лишь усугубляла чувство его одиночества. Его больше не видели в литературных салонах, он утратил интерес к общественной деятельности; «заперев» свои последние стихотворения в тетрадях, поэт никому не давал права их публиковать. Он хотел быть забытым. Он хотел услышать болезненный звук последней порвавшейся струны. Творчество Ланге оказало большое влияние на его племянника Болеслава Лесьмяна, поэтов Леопольда Стаффа, Юлиана Тувима, Антония Слонимского, Винцентия Кораб-Бжозовского и др. Размышляя о личности этого загадочного человека, бесстрашно примерявшего на себя образ Актеона и дерзко смотревшего в глаза ночной Лилит, хочется сказать о нем то, что однажды Ницше сказал о Гераклите:

«…то чувство одиночества, которое проникало эфесского отшельника храма Артемиды, можно себе лишь отчасти представить, коченея в самой дикой горной пустыне. От него не исходит мощного чувства сострадательного волнения, жажды помочь, исцелить, спасти; он — звезда без атмосферы. Его глаз, пылающим светом обращенный внутрь, снаружи кажется лишь призраком, умершим и ледяным. Вокруг него, о твердыни его гордости, ударяются волны безумия и превратности; с брезгливостью он отворачивается от них. Но и люди с чувствующим сердцем тоже сворачивают с дороги перед его железной маской; в удаленном святилище, среди изображений богов, в рамке холодной, спокойно-величавой архитектуры — такое существо было бы понятнее. Среди людей Гераклит, как человек — невероятен».

Натэлла Сперанская
Фрагмент из книги «Фигуры теофании. Очерки о возрождении античности».
Рубрика: Мифопоэтика

Читайте и подписывайтесь на самый культурный проект МосКультУра

Tags: Культура, Мифопоэтика, Москультура, Натэлла Сперанская
Subscribe
Buy for 20 tokens
С радостью представляем наш видеоматериал про педалборд и музыку в целом. На вопросы отвечал Григорий Куликов — сессионный гитарист группы Shark Story и музыкант группы Winch. Всегда интересно узнать как и на чём работают музыканты и на полчаса окунуться в мир музыки изнутри. Смотрим,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments